http://www.n52n.ru
Главная страница сайта www.n52n.ru

Нижний Новгород

На русском In English

вчера сегодня завтра

Шаг назад Шаг вперёд
Добавить в избранное - www.n52n.ru Сделать стартовой - www.n52n.ru Написать отзыв о сайте или сообщение администратору Прислать фотографию Карта сайта
Олень - символ Нижнего Новгорода
ФОРУМ
СЕРВИС

- Авторизация

- Доска объявлений

- Частные галереи

ФОТОГРАФИИ

- Старый Нижний

- Горький

- Нижний Новгород
сегодня

- Вчера - Сегодня

АКТУАЛЬНО

- Новости
Нижнего Новгорода

- Новости
Сайта www.n52n.ru

- Погода

- Карты

- Справочник

НАШ ГОРОД

- Символы

- Устав

- Даты — события

- Общая информация

- Легенды и предания

 
КАРТА САЙТА
КОНТАКТЫ
О ПРОЕКТЕ
Назад Содержание Вперёд

Легенды, предания и сказки
города Нижнего Новгорода
и нижегородского края


47. КУДЬМА
(ИЗ ЛЕГЕНД МОРДОВСКОГО НАРОДА)


Давно, очень давно, когда Вере-Пазу и Нишке-Пазу поклонялся народ мордовский, а в урочищах жили авы и кильды, в одном из селений проживал Ичал-атя*. Во все концы обширной земли мордов­ской раскатилась слава о старике Ичале. По всему среднему Поволжью распространились мордовские поселения. Поселки мордвы гляделись и в воды Оки, и в просторы великой Ра**.

В огромных лесах, куда укрылась мордва от князей московских, велось богатое бортевое пче­ловодство, и крепкие мордовские меды, настоянные на пахучей мяте, калуфере и других ароматных тра­вах, были известны даже при дворах иностранных правителей. Еще пушным промыслом занимался по лесам народ мордовский...

И везде и всюду, от берегов великих рек и от берегов малых рек, изливающих свои воды в боль­шие реки, от глухих лесных озер, где в травяных зарослях гулко стонала вещая птица бугай, от всех племен мордовских — эрзи, мокши и терюхан—ве­ли тропы к избе Ичала-ати. По тропам этим шли люди к Ичалу, чтобы послушать дивную игру его на гуслях, сделанных Ичалом из звонких досок сто­летней лиственницы. Никаких денег и никаких до­рогих вещей не жалели люди, чтобы приобрести себе гусли, сработанные великим мордовским ма­стером Ичалом. Но не любил денег Ичал и не прельщали его золото и камни-самоцветы. Без вся­кой платы дарил Ичал гусли тому, кто, играя на них, заставлял слушателей или плакать, или вдох­новляться на великий подвиг.

Была еще и другая причина, которая заставляла людей торить тропы к Ичаловой избе. У старика была дочка, дочка Кудьма, — красавица, какой не видывала еще земля мордовская. Целая туча чер­ных волос окружала матовое лицо девушки, на ко­тором, как васильки, горели большие голубые гла­за, а конец заплетенной, в руку толщины, косы достигал самой земли.

Помимо красоты своей, славилась Кудьма еще и тем, что никто не мог так петь песни, как дочка Ичала. Чтобы послушать пение Кудьмы, приезжали и приходили люди из самых отдаленных се­лений.

По вечерам часто выходила Кудьма к опушке леса, где собиралась молодежь для летних гуляний, одетая в цветной сарафан, с прикрепленным к не­му пулагаем***. На голове ее гордо высилась «со­рока» — кокошник, а ноги украшали сафьяновые сапожки на высоких подборах. И всегда там, где на гулянье была Кудьма, было особенно людно. Молодежь окружала девушку, а больше всех и ча­ще всех смотрел на Кудьму молодой Дамай, отваж­ный зверолов. Никто не умел затравить хищного зверя лучше Дамая. Стрела, выпущенная Дамаем из лука, неизменно разила наповал и юркую лису, и великана лося, и дикую рысь, что таилась в гу­ще деревьев, готовая в любой момент ринуться сверху на голову тому, кто без опаски проходил около места, где было логовище громадной дикой кошки.

Никто лучше Дамая не умел подманивать к себе птицу или подкрасться к ней, и всякий раз Дамай возвращался домой с охоты обремененный богатой добычей. Знал Дамай, где водится редкая голубая белка, добыть которую он уходил в далекие леса полуночных стран.

Каждая мордовская девушка с радостью отдала бы себя всю целиком смелому зверолову, и нема­ло горьких слез пролили красавицы, отвергнутые Дамаем. Ни одна из них не была люба его сердцу. Кроме Кудьмы. Возвратившись с большой охоты за пушным зверем, раскладывал Дамай шкуры пе­ред Кудьмой. Блестящие, бесценной красоты меха соболя, шкурки голубой белки, куниц и ярко-ры­жих лисиц — все это предлагалось Кудьме.

— Все это твое, Кудьма. А если и этого мало, то я принесу тебе в десять раз больше... Я дам тебе столько мехов, что ими можно будет укрыть не только твой стан, но и всю твою избу и даже лу­говину перед ней. Вот эту шкуру росомахи я бро­шу тебе под ноги. Шкура медведя, на которого я вышел с одним только ножом, будет служить те­бе вместо половика в сенях твоего дома, а покры­ваться ты будешь одеялом, сшитым из белок и ото­роченным мехом речной выдры. Только полюби меня, Кудьма!

— Я люблю тебя, Дамай! Ни с кем так я не люблю петь песни, как вдвоем с тобой... И когда мы поем, я чувствую, как голоса наши сливаются вместе и уносятся ввысь к небесным звездам. Ни­чьих рассказов я так не слушаю, как твоих, и, ког­да ты говоришь о своих схватках с хищным зверем в лесу, я чувствую, что во всей земле мордовской не сыщешь зверолова отважнее и искуснее тебя. Ни одного парня красивее тебя я не видела и знаю, что не увижу никогда. Я знаю, что никто не может побороть тебя и каждого своего противника ты валишь на землю, как слабую девушку. Разве я не видела своими глазами, как легко ты поборол Итмана, сила которого известна до самых больших вод? Да, я люблю тебя, Дамай, но сейчас не могу я пойти в твою избу, чтоб поселиться в ней с то­бой. Настанет время, когда я без всякого зова приду в твой дом и скажу тебе: «Я твоя, Дамай, а ты принадлежишь только мне!»

С грустью отходил Дамай от девушки. Не хоте­лось ему идти на гулянье, где его прихода ждали и старики, и молодежь: старики, чтобы послушать рассказы Дамая о его охоте, о его скитаниях по лесам и урочищам, а молодежь, чтобы вместе со смелым звероловом попеть песни. Опять уходил в лес Дамай, забирался в самую глушь его, туда, где еще не ступала нога человека, и, унылый, меч­тал там о Кудьме, о том дне, когда придет к нему девушка и он заключит ее в свои объятия.

Однажды повстречал Дамай в лесу молодого муж­чину. Ехал тот верхом на статном коне, и сам на­ездник был так же статен и красив, как и его конь. Дорогая, из парчи и бархата, одежда его указы­вала, что не мордвин этот человек и что приехал он сюда от берегов великой Ра, где жили чужие мордовскому народу люди. А когда взглянул Дамай в глаза незнакомца, то увидел в них, что не­добрый человек повстречался ему в лесу. Играя шелковыми кистями конского убора, спросил всад­ник Дамая:

— Чей ты, откуда, охотник? Разве нет для тебя другого занятия, кроме рысканья по лесам и овра­гам, в особенности сейчас, весной, когда всюду молодые парни и девушки собираются на веселые гулянья и когда сердца их бьются так, что колы­шутся рубахи? Не скажешь ли ты мне, охотник, где здесь находится селение, в котором проживает старик Ичал? Сказывают, великий он мастер гус­ли строить, а еще лучше играть на них... Хочу купить я у него самые лучшие его гусли... А затем хочу я заодно посмотреть на дочку... Кудьмой, ка­жется, зовут ее. Говорят, шибко красива девка и до сих пор будто бы ни один парень не мог добиться от нее не только поцелуя, но даже про­стой улыбки. Никто из мордовских парней не су­мел найти доступа к сердцу девушки. Или ты не знаешь, охотник, ни Ичала, ни Кудьмы?

Рассказал Дамай всаднику, как проехать ему к Ичалу, а сам опять углубился в лес выслежи­вать звериные тропы. Всем сердцем рвался он до­мой, но разве не вчера только был у него разговор с Кудьмой? И разве не вчера она сама сказала ему, что не пришло еще то время, когда она пой­дет за ним, за Дамаем, в его избу? А когда на­станет это время, — не сказала.

Несколько дней пробыл Дамай в лесу, а когда пришел в свое селение, то молодежь тесной толпой окружила его, чтобы вперебой передать волную­щую всех новость о том, что в селение приезжал богатый гость.

— Как только приехал он к нам, — рассказывала Дамаю молодежь, — сейчас же спросил, где живет Ичал. А когда вышел к нему старик, то гость вынул из-за пазухи богатый кисет, полный серебра и золота, и предложил это богатство за Ичаловы гусли... Но не взял старик предложенных ему де­нег.

— За деньги души не купишь, всадник! — ска­зал старик гостю.— В гуслях, сделанных мною, жи­вет живая душа. Только тот может получить мои гусли, кто будет петь под их игру, и петь так, что­бы слушатели забыли все: и горе свое, и болезни, и сердечные боли. Если ты можешь так петь, то вот эти гусли будут твоими без всякой платы. А ко­шель твой спрячь, ибо золото приносит несчастье.

— О, тогда я вперед скажу тебе, что твои гусли я увезу с собой! Там, у себя, в большой земле, я считаюсь лучшим певцом.

Тогда старик взял гусли в руки, сел на камень, что лежит среди площади, и заиграл. Долго слу­шал его приезжий. Наконец подстроил свой голос к Ичаловой музыке и запел. Чистый высокий го­лос певца сразу заполнил собою всю площадь. При­езжий пел о себе. Он пел, что он Сабан, которого люди за его удачи прозвали Шайтаном, потому что он приносит беду людям.

Не успел еще Сабан кончить песни, как бросил вдруг играть на гуслях Ичал-атя и, обхватив свою голову обеими руками, низко наклонился над гус­лями.­

— Гусли мои! — вскричал Сабан и потянулся было за ними, но старик неожиданно поднял их кверху и что было силы ударил ими о камень. В по­следний раз вскрикнули струны, застонали про­тяжно и страшно, и гусли разлетелись в мелкие щепки.

— Хорошо ты поешь, всадник, но песни твоей должны бояться люди. Должны они бояться и те­бя, ибо недобрый ты человек и вслед за собой несешь несчастье мирным людям. Уходи ты от нас!

На эти слова старика дико захохотал Сабан, захохотал так, что мороз по коже прошел у всех, бывших на площади.

— Да, я уйду, старик! Но скоро я вернусь об­ратно! Прощай пока!

И всадник скрылся в лесу.

Спустя некоторое время Сабан опять появился в селении Ичала. На этот раз приехал он не один. Целая толпа таких же богато одетых молодых лю­дей, как и он сам, сопровождала его. Приехал он к вечеру, когда после дневных работ молодежь схо­дилась на гулянье, а старики вели мирные беседы у своих изб. Холодно встретила молодежь Сабана и его спутников. Не нравился молодежи чужезе­мец. Разве не по его вине Ичал-атя разбил о ка­мень свои гусли и с тех пор затворился в своем доме и никуда не выходит? Разве не из-за чуже­земца Кудьма бросила петь свои песни?

Но Сабан и спутники его привезли с собой так много угощений и сладких вин, которыми щедро угощали всех, что мордовские парни и девушки скоро забыли свою нелюбовь к приезжим и погру­зились в веселье и пение. Одна только Кудьма не разделяла общего веселья и держалась особняком. Сабан везде и всюду следовал за ней и всем и каж­дому давал понять, что на этот раз он приехал за­тем, чтобы быть около Кудьмы. Увиваясь около девушки, нашептывал ей льстивые слова:

— А ведь и правду говорят о тебе, что нет и не было девушки красивее тебя. Много раз я видел утренние зори — и ты прекраснее их. Видел я лу­ну, когда она движется ночью по небу, и лицо твое нежней этой луны. Видел я дорогие черные шелка, которые вытканы за далекими морями, и волосы твои чернее самого черного шелка, а глаза голубее лазури. Ах, Кудьма! Если бы обрядить тебя в пар­чу и бархат, то красотой своей ты затмила бы солнце! Хочешь, девушка, я разукрашу тебя так, как одеваются одни только царицы?

— Нет, я не хочу этого! И не теряй ты напрас­но слов, чтобы обольстить меня! Ибо я знаю, что в сердце твоем лежит черный камень и что та­кие люди приносят смерть и несчастье другим лю­дям!

И Кудьма вырвалась из объятий Сабана.

И потом много раз приезжал Сабан в Ичалово селение. И всякий раз подстерегал он Кудьму, когда была она одна, и притязания его с каждым разом становились все настойчивее и настойчи­вее.

Со страхом убегала Кудьма от своего преследо­вателя. Она бежала к Дамаю и умоляла его:

— Дамай, я чувствую, что скоро умру. Никакая сила не может спасти меня!

— Я спасу тебя, Кудьма, так как я люблю тебя!

— Нет, Дамай! Не спасти тебе меня! В глазах пришельца я вижу свою гибель... Как горят его глаза, когда он смотрит на меня! О, Дамай, убей его!

Поникал головой зверолов:

— Не могу нападать на гостя. За это все будут презирать меня. Но если хочешь, я вызову его на борьбу и, если выйду победителем, то скажу ему: «Уходи и больше не приходи к нам!»

Приближались весенние гулянья молодежи. По лугам и перелескам собирались парни и девушки для состязания в пении, борьбе, стрельбе из луков и беганье. На эти гульбища прибыл и Сабан со своей ватагой. В свите его были уже не только чу­жеземцы: богатыми дарами и угощениями склонил Сабан на свою сторону немало и мордовской мо­лодежи, и сам силач Итман щеголял в расшитом золотыми позументами кафтане.

Пришел на гулянье и Дамай. Никогда ему так не хотелось принять участие в состязании борьбы, как сейчас, ибо знал он, что придется ему биться с Сабаном, и только накануне сказала Дамаю Кудьма:

— Если победишь ты Сабана, то, как покорная собака, последую я за тобой, куда ты прикажешь.

Чувствовал и Сабан, что сегодня ему придется встретиться с Дамаем, так как сознавал* что, кроме Итмана и Дамая, нет ему подходящих противни­ков.

И вот уже подошел Сабан к Дамаю.

— Знаю я, что ловок ты и силен, охотник, и что трудно победить тебя. Но я буду бороться с тобой. Если я одолею тебя, я потребую у тебя только то­го, чтобы уступил ты мне девушку Кудьму, а если ты окажешься победителем надо мной, требуй от меня чего хочешь!

Начал Сабан сперва состязаться с Дамаем в стрельбе из лука. Искуснейшим стрелком считал себя Сабан. Приказал он врыть в землю высокий столб и на вершину его положить яблоко и, отойдя сто шагов, легко сбил это яблоко стрелой. Гул одо­брения прошел по рядам зрителей. Притихли сто­ронники Дамая. Со страхом ждала Кудьма выступ­ления Дамая. Уверенно вышел из толпы зверолов. Коротко и решительно подманил к себе Итмана-силача. Передавая ему яблоко, сказал:

— Бросай его как можно выше!

И когда яблоко взвилось ввысь и сделалось ма­леньким, как горошина, тогда пустил в него Дамай стрелу, и, запев, стрела разрезала в небе яблоко пополам, и обе половины его упали к ногам Сабана. Бурными криками приветствовала толпа победу Дамая над противником.

Потом начали они состязаться в бросании тяже­лого камня. Первым бросил камень Сабан. Со сви­стом разрезая воздух, камень полетел вдаль. Уле­тел он далеко, и там, где он упал на землю, образо­валась яма.

Все замерли, ибо еще не было другого примера, чтобы кто-либо метнул камень на такое расстояние. Опять вышел из толпы Дамай и сказал Сабану:

— Крепка у тебя рука, чужеземец, но я попы­таюсь сделать то же самое!

Закрутил Дамай камень над головой и, резко повернувшись, пустил его. Еще сильнее засвистел воздух, и камень упал на двадцать шагов дальше.

— Довольно! Довольно! Дамай вышел победи­телем!

Но не хотел сдаваться Сабан. Подготовил он свою ватагу, и те начали требовать продолжения состязания между Сабаном и Дамаем.

И вот вышли они на единоборство. Плотной сте­ной стояла вокруг них толпа. С нетерпением жда­ли начала схватки. Слышно было, как сердца при­сутствовавших колотятся часто и громко. Неужели чужеземец победит Дамая?

Соперники вышли на круг. Как только взглянул Сабан на Дамая, невольно задрожали ноги чуже­земца и сбежала краска с лица. На выточенное из белой крепкой березы, что растет в высоких гривах, походило тело Дамая. При каждом движе­нии упруго ходили мускулы его обнаженных рук и ног. И были мускулы эти подобны клубку сплет­шихся между собой больших змей. Грудь Дамая дышала высоко и ровно, подобно кузнечному меху. Сразу же почувствовал Сабан, что и здесь не одо­леть ему зверолова, и решил пуститься на хитрость: ждал, когда подойдет к нему Дамай, чтобы обхва­тить его тело, и в этот самый момент хотел быстро подставить ему ногу и решительным натиском оп­рокинуть противника, а затем уже торжествовать свою победу. Но знал все уловки борьбы Дамай. Недаром же еще не было борца, который кинул бы Дамая на землю. Да разве не выходил Дамай не­давно еще победителем Итмана? И не потому ли задрожали ноги Сабана, что испугался он Дамая, и не почувствовал ли он вперед своего пораже­ния?

В два прыжка был Дамай около своего против­ника, и не успел еще тот привести своего замысла в исполнение, как уже почувствовал, что железные тиски сжали его тело, и он беспомощно забился в крепких объятиях зверолова. Необъятное небо над головой Сабана начало все более и более су­живаться и уже не казалось ему голубым и блещу­щим, а темным и маленьким. Но изо всех сил за­щищался Сабан: сильно жал Дамая, упирался ему в горло своей головой, стараясь прервать дыхание у Дамая для того, чтобы воспользоваться моментом и вырваться из тисков зверолова, но все крепче и крепче прижимал его к себе Дамай, и уже слы­шал охотник, как лопались в груди Сабана какие-то пузырьки, и увидел, что кровавая пена с клокотом выступает на губах противника. И еще сильнее сжал его Дамай. И тогда померкло совсем солнце в глазах Сабана, и не слышал он, как бурно зашу­мела толпа, в то время как Дамай высоко взметнул его вверх и через бедро резко грянул о землю... Грянул так, что застонал луг от этого удара и два каблука красивых сапог Сабана отлетели в сторону и упали у ног свиты Сабана.

— Убил его Дамай! Смотрите, не дышит чуже­земец!

Склонился Дамай над поверженным врагом. Ви­дит, как тонкая струйка алой крови льется изо рта и теряется в пышных усах Сабана. Приложил руку к груди его: колотится сердце лежащего.

Бесчувственного Сабана отнесли в сторону и по­ложили на траву, чтобы пришел он в себя. В не­мом молчании расходилась толпа. Тогда бросилась Кудьма к зверолову и, указывая ему рукой на Са­бана, сказала:

— Дамай! О, мой Дамай! Теперь не боюсь я его!

И припала девушка к груди его, а он говорит ей:

— Сегодня, Кудьма, сыграем мы свою свадьбу! Когда ляжет ночь на землю, выходи, Кудьма, вон туда, на лесную луговину, где растет черемуха и где по ночам поет соловей.

Вот ночь легла на землю, тихая, ясная, какие бы­вают только весной, когда томится природа в слад­ких муках материнства.

Нарядившись в лучшие одежды свои, пошла Кудьма к Дамаю. Надела она свой лучший пулагай, сплошь убранный бахромой, цветистыми лен­тами, блестящим бисером, позументами и яркими блестками, которые горят и светятся даже при лу­не. Голову девушки украшала высокая сорока — го­ловной убор, который умеют носить только мор­довские девушки и молодые женщины. В косе Кудьмы, что стлалась до самой земли, горели ярко алые ленты, а на ногах красовались ковровые са­пожки. Ибо на свадьбу свою шла Кудьма.

А вот и Дамай...

И девушка стрелой кинулась к тому, кто стоял под цветущей черемухой и ожидал ее. И вдруг де­вушка заломила руки над головой своей, и громкий крик ее огласил окрестности:

— Дамай! О, где ты, Дамай!

Вместо Дамая к Кудьме приближался Сабан. Не могла летняя ночь скрыть от девушки блеска его горящих глаз.

— Я говорил тебе, что не уйдешь ты от меня, Кудьма! Я говорил тебе, что ты будешь моей! Не противься же мне сейчас, когда никого нет вокруг и никто не услышит твоих криков!

Тогда кинулась прочь Кудьма от Сабана, и круп­ные слезы потоком полились из ее глаз. И сей­час же вслед за девушкой понесся бурный поток, преграждая дорогу преследующему Кудьму Са­бану.

Но не хотел он отставать от девушки... Он уже протягивал вперед руки, чтобы схватить ее, но она ловко увертывалась от него, и сейчас же поток, ограждая девушку, устремлялся туда, куда бро­салась бежать Кудьма.

Бежала она по кустам, обрывая одежды свои и оставляя клочки на ветвях. И рассыпался би­сер ее пулагая, и бахрома и ленты устилали землю. Кидалась она и в долины и оставляла здесь на вы­сокой траве пряди своих длинных волос.

— Дамай! Дамай! Что же ты не спешишь спа­сать меня? Разве ты не чуешь, что я изнемогаю?

— Не придет твой Дамай! — злобно отвечал девушке Сабан и еще бешенее устремлялся за ней.

Так мчались они по лугам и перелескам, по ов­рагам и урочищам, и поток за Кудьмой превращал­ся уже в реку. Река затопляла уже низкие берега, на которых пышно расцветали белые лилии и жел­тые кувшинки. Река устремлялась за девушкой, которая мчалась уже к берегу великой многовод­ной Ра, воды которой засинели на востоке.

И чуть ли не по пятам продолжал преследовать ее Сабан, отставая только тогда, когда на поворо­тах река преграждала ему путь.

Ослабевать стала девушка. Все медленнее и медленнее бежала она, и все полноводнее и тише текла за ней река по низинам.

Еще раз бросился преследовать Кудьму Сабан и уже совсем был готов схватить ее, как Кудьма выбежала на крутой берег Ра и с размаху броси­лась в воды могучей реки.

Запенилась Ра, заходила круговоротом вода, как вокруг могилы девушки, и, застилая ее песком и илом, закружилась в крутых берегах.


Кудьма. Легенда, с небольшими сокращениями, дается в вольном пересказе Н. Н. Нардова. Текст перепечатан из журнала «Натиск» за 1935 год, № 7, стр. 69—76.

* Вере-Паэ — по древним верованиям мордовского народа — доброе бо­жество. Нишке-Паз — алое божество. Авы и кильды — меньшие божества, вроде древнеславяиских леших и русалок. Атя—старик.

** В далеком прошлом Волга называлась Ра.

*** Полагай — национальный костюм мордвы.


Нижегородские предания и легенды / Сост. В.Н. Морохин. - Горький: Волго-Вятское кн. изд-во. - 1971. - С. 135-151.


Наверх
Назад Содержание Вперёд
Расширенный поиск

© Ярослав Щербаков 2010.

Все права на материалы, находящиеся на сайте – принадлежат их авторам, охраняются в соответствии с законодательством РФ, и представлены исключительно для ознакомления. При цитировании материалов действующая гиперссылка на сайт с указанием автора обязательна. Полное заимствование документа является нарушением российского и международного законодательства и возможно только с согласия администрации сайта www.n52n.ru.